Имена и времена.
Говорят, в актерском ремесле есть что-то женское. Однажды, вспоминал Юрий Любимов, он сидел перед спектаклем в гримуборной, подкрашивал губы, подводил глаза, смотрелся в зеркало. И вдруг разозлился: да с какой стати он, взрослый мужик, должен делать то же, что барышня перед выходом в свет! Вскоре Любимов полностью переключился на режиссуру, создал и возглавил знаменитую впоследствии «Таганку».
Женское начало в актерстве связано, однако, не только с обязательным макияжем, то бишь гримом. Вероятно, это занятие подразумевает некую особую пластичность — телесную, душевную, согласие с тем, что не ты выбираешь, а тебя выбирают, готовность пусть на время принять не тобой придуманные правила существования как свои. В общем, перманентно становиться чеховской Душечкой, над которой сам Чехов сочувственно иронизировал. А вот Лев Толстой ею восхищался, считая ее способность полностью растворяться в интересах, жизни другого человека высоким и редким даром.
В эпоху эмансипации и феминизации такое представление о женщинах немножко устарело. Девятнадцатый век давно уже даже не прошлый, а позапрошлый. Наши бизнесвумен, депутатки и просто отвечающие целиком и полностью за «погоду в доме» супруги, матери семейств на Душечку мало похожи. Но вот суть актерского таланта, специфика актерского творчества вряд ли изменились. Чем человек любого пола на сцене или экране пластичнее, изменчивее, тем лучше для его искусства. Как сказал модный ныне у нас умница Ошо, «чтобы понять цветок, нужно стать цветком… Понимание требует готовности потерять себя». Он вел речь не о театре, а о радикальном несовпадении рационального знания и религиозного познания, но, по-моему, это его замечание вполне применимо к актерской игре.
И замечательно, если актер умеет превратиться, когда надо, в цветок. Если сегодня он гениально исполняет Гамлета, спустя день так же гениально перевоплощается в Иванушку-дурачка, а потом, предположим, в коварного мафиози. За эту многоликость его не укорят, а напротив — наградят аплодисментами.
Но вот всегда ли хочется аплодировать, когда Гамлет снимет парик, смоет грим и, представ без маски, вне образа, начнет говорить не чужими словами, а своими собственными?
Есть классический анекдот о великом английском актере Кине. Эта история, между прочим, нравилась Андрею Тарковскому, и он ее как-то даже рассказал на встрече со зрителями. Увидев Кина в роли Ромео, в него влюбилась королева и повелела ему явиться к ней на свидание во дворец. Каждую ночь Кин приходил к этой властной даме то Гамлетом, то Отелло, то Антонием. Ее величество так была им восхищена, что настал момент, и она попросила возлюбленного встретиться с нею, наконец, не в чужом обличье, а в своем собственном. «Это невозможно, — печально и смущенно молвил Кин. — Ведь я импотент».
Из нашего анекдота легко сделать разные выводы. Можно поразмышлять о масштабе таланта, о могуществе перевоплощения, что преодолевает физическую немощь творца. Но можно и о том, что упаси нас Господь столкнуться с актером вне сцены, за рамками киноэкрана, ибо человеческая его ипостась, его личность нередко совсем не соответствуют его ролям, его героям. И мы рискуем сильно разочароваться.
Посреди нынешней безоглядной откровенности, моды на голую (иногда голую в прямом смысле слова) правду мне почему-то жаль каких-то иллюзий, пусть наивных представлений о наших кумирах как о людях чистых, благородных, духовных, несколько даже не от мира сего. Мне отчего-то неловко и тоскливо, коли популярный еще с советских времен актер со смаком предается воспоминаниям о том, что он потерял невинность в тринадцать лет на сеновале, соблазненный вдовушкой втрое старше. Я выключаю телевизор, увидев, как радостно хохочет тонкий, умный исполнитель классических ролей вместе с публикой «Комеди клаб» над туповато-развязными хохмами Павла Воли. И как-то совсем уж, по-моему, ни к чему объяснение человека, играющего романтических персонажей, рыцарей без страха и упрека, почему он вдруг снялся в заведомо и абсолютно бездарном сериале или идиотском рекламном ролике: деньги нужны.
Пожалуй, был все-таки определенный смысл в старой голливудской практике: там, подписывая контракт со «звездой», включали в него пункты, запрещающие высказывания и тем паче поведение, идущие вразрез с устоявшимся имиджем актера. Не знаю, сохранился ли этот принцип до сей поры. Но на Руси его, кажется, никогда не придерживались. А уж теперь-то и подавно.
Мелькать в пошловатых шоу? Ради Бога. Вести кулинарную программу? Спасибо, готов. Посоревноваться с тем же Павлом Волей по части матерка и других вчера еще немыслимых в приличном обществе выражений? Почему бы и нет? А уж возникнуть в рекламе СМС и биодобавок вообще не проблема. Лишь бы предложили, лишь бы заплатили.
Снимаются же в роликах гранд-дамы Голливуда — и Анджелина Джоли, и Пенелопа Крус, и Кира Найтли. И тамошний зритель их, похоже, за это не осуждает. Разве что гадает, за сколько сотен тысяч долларов талантливые красавицы произносят мини-монологи о новом парфюме или шампуне. Подобные, говоря языком гоголевского героя «негоции», вполне вероятно, не роняют их престижа в глазах американцев. Напротив: кто умеет извлечь максимум из своего успеха, тот и молодец. Но вот у нас, кажется, к такому пока не вполне привыкли.
Положа руку на сердце: вам хватит воображения представить себе, допустим, Ростислава Плятта рассказывающим о своей интимной жизни перед телекамерой или репортеру желто-глянцевого журнала? Или Олега Стриженова, который бы на вершине успеха, после «Овода», «Сорок первого», «Пиковой дамы», сидел бы в жюри какой-нибудь там «Минуты славы» и оценивал полуприличные частушки толстой тетеньки, привезенной в столичную телестудию из глубинки? А может ли неувядающий Владимир Зельдин взахлеб расхваливать безголосую певицу из «Фабрики звезд»?
Вы поежились? Вот и я тоже. Этого и в бредовом сне не привидится. Не те люди. Не та школа. Не тот взгляд на актерское служение.
Кстати, и актеры помоложе далеко не все подряд плюют на профессиональное достоинство, принимают новые правила игры и соглашаются участвовать в сомнительных «проектах». Хотя, согласитесь, судить актера за «шабашку» трудно. Было бы ханжеством возмущенно округлять глаза, когда Тамара Семина (потрясающая Катюша Маслова в давней экранизации толстовского «Воскресенья», партнерша молодого Шукшина и так далее) рекламирует зубные протезы. Так же, как неприлично бросать камень в Елену Яковлеву, большинству зрителей запомнившуюся в «Интердевочке» и «Каменской», меньшинству — по замечательному фильму «Плюмбум». Да, она демонстрирует преимущества чудесных стирально-моющих средств. Ей на блузку что-то там опрокидывают, проливают, но она не сердится, а улыбается. Все о’ кэй: в руках актрисы — коробка с порошком, избавляющим от любых пятен. Даже на Солнце или на репутации.
Ни в Москве, ни тем более в провинции актеров золотом не осыпают. Включая самых одаренных. Идеалист Станиславский мог, разумеется, называть театр храмом и требовать от своей команды благоговейного отношения к высокой творческой миссии. Ему наверняка не приходилось перехватывать пару сотен до получки у Немировича-Данченко. И он не предполагал, что иные народные любимцы будут уходить из жизни в нищете, не имея денег на лекарства. Так что объяснить, почему некоторые небезуспешные сегодня актеры столь торопливо куют железо, пока горячо, несложно. Кто угадает, долго ли они еще будут в моде, в фаворе у продюсеров?
Этот комплекс призрачности, эфемерности кинославы, кинокарьеры был и есть не только у русских, российских актеров. Он не давал покоя, трудно поверить, самому Жану Габену. Участвовал ли месье Габен в шоу или в рекламе — не знаю. Скорее все-таки нет. Зато, говорят, приобретал землю. Земля всегда земля, земля — это стабильность, независимость от капризов зрителей, продюсеров, режиссеров. «Звезды» выжимают все из своей популярности, создавая десятикратный запас прочности на черный день. Провинциалы же, естественно, вынуждены подрабатывать, дабы выжить и иметь шанс сохранять верность призванию, профессии, а не стоять у рыночного лотка. Так что укорять тут вроде бы никого нельзя. Тем паче журналисту. Уж мне-то известно, в скольких изданиях мои коллеги пополняют домашний бюджет, а то и банковские счета способами гораздо менее почтенными и невинными, чем коммерческая реклама или хороводы вокруг елки. И все же...
У нас теперь культ успешности. Что само по себе правильно. Вот только что вкладываем мы в понятие успеха? Вам не кажется, что по нынешним меркам, когда, как сказал один из лучших наших культурологов Лев Аннинский, духовность пересчитывается на цифры, оценивается суммой прописью, Николая Черкасова и Фаину Раневскую пришлось бы признать весьма неуспешными? На фоне гонораров и трат Пугачевой, Галкина, тех же Фоменко и Пореченкова... Они-то, наивные, видели суть успеха в самих ролях, сыгранных у Эйзенштейна, Ромма и Козинцева. Но мы с вами, наконец, разобрались, какие в их профессии настоящие доказательства успешности. Ничего нет зазорного, коли Пенелопа Крус и Елена Яковлева в телероликах никакие не артистки, коли они делают то, что не хуже сделает любая смазливая барышня с улицы. Это не кино, не театр, не творчество, а торговая операция. Продаются имя, имидж, доверие и симпатии, завоеванные у публики большими, настоящими, талантливыми работами. Если за это прилично платят, то все в порядке. Успех налицо.
Кстати, первыми ценность этого товара уловили политтехнологи. Вы не забыли, как на страницах газетки «Не дай Бог», что издавалась у нас, когда Ельцин второй раз выдвинулся в президенты, заслуженные и народные СССР, лауреаты Государственной и Ленинской премий, некогда с подъемом игравшие парторгов, передовиков производства, героев революции, объяснялись в ненависти к советской эпохе? Кто-то искренне, кто-то нет, поскольку с Ельциным все уже было ясно. Но они агитировали за него, опасаясь отстать от поезда, оказаться на обочине. Фальшивили, форсировали, педалировали. Им повезло, что не было поблизости Станиславского, чтобы крикнуть: «Не верю!».
Я тогда с любопытством и замиранием сердца раскрывал ту газетку: кто еще из талантливых людей захочет в ней засветиться? Попадут ли в число этих то ли добровольных, то ли оплаченных пиарщиков самые яркие, любимые? Слава Богу, в «Не дай Бог» я не нашел портретов и интервью ни Олега Янковского, ни Кирилла Лаврова, ни Василия Ланового, ни Татьяны Дорониной... Таких было не большинство, но немало.
И позже они не мелькали ни в шоу, ни в рекламе, ни в политических кампаниях. Хотя вряд ли жили и живут намного богаче мелькавших и мелькающих. Для них театр по-прежнему храм и кафедра, а не место работы. Они не отрекались от своего прошлого. Василий Лановой не извинялся за то, что вынужден был сниматься в «Павле Корчагине» и «Офицерах». Он по-прежнему гордится своим участием в этих фильмах. И на поэтических вечерах читает не только Пушкина, но и Маяковского. А если кто-то из них и появлялся на телеэкране, то это могли быть лишь передачи вроде «Ищу человека» или «Чтобы помнили», гуманные, просветительские, умные. Эти мастера, несмотря ни на что, не выкладывают на прилавок свой талант. «Служенье муз не терпит суеты». «Поэт в России больше, чем поэт». Они это помнят, соизмеряя отпущенное им Богом и судьбой с долгом, ответственностью перед людьми и искусством. Как написал один из них — выдающийся актер Владимир Зельдин: он всерьез относится к России, Родине, Армии, Великой Отечественной войне. Зельдин не может и не хочет чередовать монологи своих героев на сцене с одами шампуням и колготкам. Или петь какой-нибудь рекламный слоган на музыку из кинофильма «Свинарка и пастух», где он сыграл в молодые годы и обрел «звездную» славу.
И. Неверов
источник:lpgzt.ru |
